Первая детская городская больница. Белая палата, белый коридор, врачи. Тишина. Стерильность. Дочке чуть больше года, в маленькой ручке — маленький катетер. Химиотерапия, гормоны, она теряет волосы и стремительно толстеет. Лысая голова, печальные глаза. Стоматит. В руке с катетером — сосиска. Сама почти круглая, потому что все-время ест, ест, ест…

В больнице мы жили полгода. Я в режиме «помощник», жена — в режиме «постоянно».

Их госпитализировали 23 декабря, в самый разгар новогодних корпоративов. Мы с женой каждый вечер выезжали на банкеты — работать-то все равно надо было, — оставляя с ребенком бабушек. Жена в красивом костюме пела «Happy New Year», я шутил и поздравлял всех «с Новым годом и новым счастьем». Туда приходили нарядно одетые женщины с вечерним макияжем и тщательно уложенной прической. Они приносили с собой туфли на высоком каблуке, переодевались в гардеробе и шли танцевать под Рики Мартина или Тома Джонса.

Прямо с банкета мы ехали в больницу. В холодную белизну палат, к детям без улыбок, потому что вся нижняя половина лица — белый прямоугольник маски, над которым большие грустные глаза. Детские маски были в дефиците, поэтому детям надевали взрослые, завязав резинки узелком. Оглушенные ненакрашенные мамы в спортивных штанах и тапках. Это была совсем другая жизнь. Непонятная, страшная, некрасивая.

Некоторые дети уходили домой. Некоторые просто уходили.

Телефоны замолчали, все «друзья» куда-то пропали, — наверное, звонить нам было совсем не весело. Было очень страшно, и мучил вопрос — за что? Деткам-то — за что?!

***

Единственное, что я умел делать на тот момент, — это устраивать праздники.

Прямо в больнице я организовал детскую елку, на которой здорово отработали мои друзья — «Театр странствующих кукол господина Пежо», а сам выступил в роли Деда Мороза. Пожалуй, это было одно из первых мероприятий за последние годы, где на меня смотрели трезвые глаза. Праздник состоялся прямо в холле отделения химиотерапии, дети собрались у наряженной елки, все в масках — правда, не маскарадных, а стерильных, — но они смеялись и были счастливы, и вместе с ними радовались родители, и это было… Красиво.

И тихо. Впервые за многие годы без алкоголя в душе была теплая тишина. Будто, наконец, дверь моего сердца прикрыли плотнее, и сквозняк прекратился.

Потом я пошел в те палаты, в которые мне было можно (в стерильные боксы нельзя), — пошел как Дед Мороз и поздравлял с Новым годом детей, которые не могли ходить. Я знал, что некоторые из них почти наверняка из этой палаты уже никогда не выйдут, и это было… непросто. Если честно — тяжело. И страшно. Но… было ощущение, что я впервые в жизни делаю что-то правильно, что впервые в жизни я участвую в настоящем празднике жизни, и ничего важнее и красивее я никогда не делал.

***

Дочь выписали. Дали инвалидность. Мы посещали центр социальной реабилитации инвалидов и детей-инвалидов. Наступал очередной Новый год, я предложил поздравить детей и опять выступил в роли Деда Мороза. А потом меня попросили вести в этом центре реабилитации театральную студию, и это было так странно: где я — и где театральная студия-кружок для детей-инвалидов?! Однако я согласился. И несколько лет этим занимался.

Под Новый год ездил по квартирам тех детей, которые из дома не выходили. И это было еще тяжелей, чем в больнице. И не потому, что дети были особенными. А потому, что рядом с ними, рядом с их родителями, каждый день жизни которых — подвиг, я сам чувствовал себя инвалидом. Человеком с ограниченными возможностями, который до этого времени жил слепым, глухим и парализованным.

Мне самому была нужна реабилитация, я заново учился жить, и моими учителями стали дети-инвaлиды.

Они очень красивые.

***

С тех пор прошло больше десяти лет.

Сегодня я отец троих здоровых детей, актер кино, любимый и любящий муж, спортсмен. Дочь давно выздоровела, инвалидность сняли. 0на — умница, красавица и отличница. Я давно не работаю в ночных клубах, красивая женщина ждет меня дома — совсем недавно жена получила корону «Миссис Санкт-Петербург». Зажигалка мне не нужна, я не курю много лет, а телефон… Телефон у меня кнопочный. И батарея у него отлично держит!

Моя трудовая книжка до сих пор лежит в Центре социальной реабилитации. Много лет я веду мероприятие «Созвездие героев», в котором мы вручаем премию «Золотое Солнце» — людям, которые не сдались, оказавшись в сложной жизненной ситуации. Это настоящие герои, которые, как подорожник, пробивая асфальт всех сложностей и ограничений, стремятся к свету, даря надежду и силы всем, кто рядом.

Чем крепче асфальт — тем сочней подорожник!

Мне важно об этом помнить.

Все то, что я особенно ценю сегодня, — стало следствием именно тех самых проблем и сложностей, которые пережила наша семья. И болезнь дочери была важным этапом нашего взросления.

Можно ли было без этого? Не знаю. Вряд ли. Видимо, по-другому я не понимал.

Причина событий может быть не в прошлом, а в будущем, и вопрос «за что» меняется тогда на вопрос «для чего». Боль — хороший учитель и прекрасный доктор.

И какие бы испытания ни предлагала мне жизнь сегодняшняя (их, поверьте, хватает), — я верю, что эти испытания — как карман. Карман для Бога, в который Он обязательно положит столько конфет, сколько влезет, и других угостить хватит, и еще вываливаться будут.

В нашей семье так и произошло.

Возможно, завтра снова будет очень больно, возможно.

Я молюсь только об одном — не забыть, что чем глубже карман, тем больше конфет.

Никита Плащевский

Когда после школы она объявила о своём намерении поступать в театральный, дома разразилась буря. Мама не просто была против — она была категорична. «Или выберешь профессию, или можешь уходить из дома», — сказала она. И Зоя сделала то, что делают многие дети, не желая обидеть родителей: подчинилась. Она поступила в медицинский.

Но что-то в ней сопротивлялось. Она пыталась найти себя в этой новой реальности, ходила на лекции, но мысли о театре не отпускали. И однажды её любовь к искусству оказалась сильнее страха перед материнским гневом. Она снялась в фильме. А когда отказалась от поездки на сельхозработы ради съёмок, её отчислили. Это был момент истины. Зоя собрала вещи и уехала в Ленинград.

Она поступила в театральный институт, словно вернувшись домой. Здесь всё было её: сцена, репетиции, даже строгие наставники, которые гнули свою линию и запрещали студентам сниматься в кино. Но как удержать талантливого человека, который мечтает о большом экране?

В 1986 году, когда ей предложили роль в фильме «Холодное лето пятьдесят третьего», Зоя солгала: сказала преподавателям, что больна, и уехала на съёмки. Этот фильм стал её звёздным часом, но стоил ей многого. Лев Додин, её наставник, разочаровался в ней настолько, что больше не хотел с ней работать. А для Зои это был первый урок: за успех тоже приходится платить.

Но самая большая плата в её жизни была впереди.

Зоя вышла замуж. Она была влюблена. Любила так, как любят женщины с её характером — всей душой, до последнего. Она мечтала о семье, о детях, о том, чтобы её дом был полон смеха. Но её муж оказался другим. Он не хотел детей. Категорически. Сначала это были разговоры, потом уговоры, а потом — давление. Ребёнок, которого она носила под сердцем, мог бы стать её главным счастьем, но она сдалась. Она выбрала сохранить брак, а не жизнь.

«Иногда мне снится, как я провожаю сына в армию, — признавалась она спустя годы. — Это так реально, что я просыпаюсь в слезах». После этого брака она больше не пыталась создать семью.

Всю свою теплоту она отдала племяннику. Заботилась о нём, как могла, но в её глазах всегда читалась недосказанность, какая-то внутренняя боль. Как будто она видела перед собой не только племянника, но и того, кого у неё никогда не было.

Сегодня Зоя жива своим искусством. Она возвращается в деревни, где когда-то снималась, помогает людям, которые стали для неё почти семьёй. Она продолжает играть тех самых искренних женщин, которые всегда рядом, которые крепче всего держат этот мир.

Но её собственный мир так и остался с трещиной. Она не говорит об этом вслух, но в её словах всегда есть эта тень. Один неверный шаг, одно решение, принятое под давлением, одно "нет", которое она не смогла сказать.

Можно ли простить себя за такое? Можно ли найти утешение? Смотря на Зою, я думаю: наверное, да. Наверное, утешение приходит, если не искать его в прошлом, а находить в том, что есть сейчас. Она нашла его в других, в своих ролях, в своей доброте.

Но её история — это предупреждение. Она учит нас слушать своё сердце даже тогда, когда весь мир против. Потому что, в конце концов, жить придётся с собой. И, как ни старайся, от себя не убежишь.