Весь вагон с улыбками косился на бомжа, остроумно комментирующего объявления диктора. Я тоже обернулась и посмотрела в дырку между сиденьями: там расположился натуральный Емеля помятой наружности. Кудри желтые, глаза голубые-голубые, пьяный в дымину.

— «Бульвар Рокоссовского», — объявила диктор.

— Я бы попросил: маршала Рокоссовского! Единственного в истории маршала двух стран: СССР и Польши! — Голос Емели возвысился до патетических высот: — Это он надрал задницу страшному генералу Моделю в Курской битве. Это в честь него был дан первый салют в Москве. А вы: бульвар…

Немного помолчав он пропел:

«Ночное рандеву на Бульваре Роз,
Ночное рандеву в фейерверке грез…»

— Помер Крис Кельми, спился. Водочка погубила. И я сопьюсь! Но не сегодня, сегодня у меня дела. Где мы едем?

— «Белокаменная», — сообщила механическая женщина из динамика.

- Ах ты моя хорошая! Откуда ты все знаешь? Вплоть до 1880 года Кремль красили белой краской. Но закатилась русская монархия, а после нее и Кремль покраснел, стал идеологически верного цвета. Хе-хе-хе. «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля. Просыпается с рассветом вся Советская земля…»

— «Ростокино». Платформа слева, — объявила диктор.

— Да здравствует «Ростокино»! — неожиданно вскричал бомж-Емеля. — Самая дурная и бестолковая станция на всем МЦК. А вот Ростоцкий Станислав был отличный режиссер.

Ни к селу ни к городу, но уже потише прибавил он:

— «А зори здесь тихие» снял. На фестиваль их повез. В Венецию. Все в смокингах, икра, шампанское, болтают, не смотрят его картину, не слушают! А там же девчонки наши гибнут: Рита Осянина, Женя Комелькова… И Ростоцкому стало плохо. Сердце. Дурак, нашел перед кем расстраиваться. У меня тоже сердце слабое. Только хрен вам, а не инфаркт!

— Следующая станция — «Ботанический сад», — предупредила диктор. — Для вашей безопасности держитесь за поручни!

— Хорошо, мы будем держаться за поручни! Мы и без поручней будем держаться! — согласился не в меру болтливый бомж. — И вы там тоже держитесь. Ботанический сад такой огромный, я там заблудился намедни. Шел, шел, а где же выход? Смотрю, свадьба. И я им спел: «Ондулиновые уши, непростое украшенье, двух сердец одно решенье…» — Емеля затянул на мотив «Обручального кольца».

Тут мне пришла пора выходить, и я встала.

— Зайчонок, а сколько времени? — обратился он ко мне. — Не вижу без очков.

— Без двадцати восемь.

— Однако! — удивился веселый пассажир. — Ужинать пора. Котлеткой и конфеткой. — И он достал из своего рюкзака початую чекушку водки и зеленое яблочко: — Будешь?

Из вагона я выходила с улыбкой до ушей, а в спину неслось:

— Уважаемые пассажиры, поздравляю вас с поездкой! Желаю вам хорошего настроения, отличного пищеварения и новый мотоцикл!

© Наталья Волошина

И вот мы из-под танка смотрим. Самолет носится, носится, носится. Наш стреляет, а немецкий летает. Потом немецкий вдруг сбрасывает — бомба! А небо такое яркое-яркое, холодное голубое небо. Эта бомба летит. Тревога, все заорали. И вдруг, в последний момент, — это не бомба, а мешок с листовками. Это все разрывается, рассыпается, начинает падать. Солдаты побежали, офицеры побежали. Солдаты хватают листовки, офицеры им сапогами по задницам, чтобы не читали. Мы тоже побежали, хотя еще в школу не ходили. Зацепились за рельсину, перелетели, носы разбили.
Когда шок прошел, эти молодые люди в танке поняли, что такое война — их же чуть-чуть где-то потренировали, — они выкинули нас назад, и мы, опозоренные, не дойдя до фронта, вернулись в свою деревню.
Прихожу домой, мать больная лежит, холодно, печка не топлена. Брат и сестра тоже лежат под одеялами. Надо что-то делать. Я встаю на лыжи, беру двуручную пилу и еду в лес. Местность болотистая, и поставили уже надолбы деревянные от немецких танков, навстречу их движению. Только я спилил дерево, распилил по кускам, чтобы везти домой, как попадаю в канаву, где столба нет, и туда проваливаюсь. И начинаю уходить вниз. Хватаюсь за края, а все обрушивается, не могу вылезти. Вот уже по пояс, и все выше и выше. А мороз сорок градусов, и я все глубже, глубже ухожу туда.

А мать что-то почувствовала. Будучи больной, встала на лыжи, по моим следам приехала. Увидела, что я уже так — по плечи, — заорала, я сразу затрепыхался, что помощь пришла, а уже почти весь там. Она протянула мне лыжину, вытащила меня. А брюки у меня и валенки там остались. А в лесу жила в землянке бабушка, ее все считали сумасшедшей. Мать посадила меня на закорки, встала на лыжи и привезла к ней. А там тепло, и, что меня поразило, большой стол весь заполнен кусковым сахаром — не маленьким, а сахарные головы такие. Меня стали отогревать, чаю дают, сахара много. Вот я лечусь, лечусь. Мать говорит: «Ну что, отогрелся?» Я говорю: «Нет еще». — «Ну что, в порядке?» Я: «Нет, я еще». И до утра все отогревался.
Потом в гости к ней приходили.
Так что мне на фронт не удалось попасть. И когда вышел фильм «Щит и меч», то это была моя мечта — бороться с фашизмом, с самым страшным злом. Это все для меня всерьез было. Моя мечта детства осуществилась!

Станислав Любшин