Майя Михайловна Плисецкая.
Девочка, у которой отняли родителей
Она родилась в Москве в ноябре 1925 года в известной семье: Мессереры — целая династия артистов балета.
Отец, Михаил Плисецкий, был крупным хозяйственным руководителем — несколько лет семья прожила на Шпицбергене, где он возглавлял угольные рудники. Мать, Рахиль Мессерер, снималась в немом кино.
Девочке было двенадцать лет, когда ночью за отцом пришли.
Его арестовали в 1937 году. Расстреляли в 1938-м. Семья узнала правду о его судьбе только спустя много лет.
Вскоре арестовали и мать — как жену «врага народа». С грудным младшим сыном на руках ее отправили в лагерь в Казахстане — в тот самый печально известный лагерь для жен «изменников родины».
Двенадцатилетняя Майя осталась одна.
Её не отдали в детский дом для детей «врагов народа» — а такая судьба была более чем реальна — только потому, что её забрала к себе тётка, балерина Суламифь Мессерер. Брата взял дядя.
Родные, по сути, спасли детей, разобрав их по своим семьям.
Вот с этой точки начинается биография женщины, которую потом будет знать весь мир.
Танец как единственная территория свободы
Она училась в балетной школе. И там, у станка, происходило единственное, что не зависело ни от анкет, ни от арестов: тело, музыка, движение.
Мне кажется, это важно понять. Для девочки, у которой государство отняло отца, мать и дом, балетная студия была единственным местом, где все решала она сама. Где результат зависел только от ее труда.
В 1943 году ее приняли в Большой театр.
И очень быстро стало ясно: пришла танцовщица, каких еще не было.
Ее «Умирающий лебедь». Ее Одетта-Одиллия в «Лебедином озере». Ее руки — о которых писали, что таких рук нет больше ни у кого в мировом балете. Ее прыжок, ее спина, ее шаг.
Но было одно обстоятельство.
Невыездная
Дочь расстрелянного «врага народа» с точки зрения государства оставалась неблагонадежной — какой бы великой балериной она ни была.
Когда Большой театр в конце пятидесятых выезжал на триумфальные зарубежные гастроли, ее не брали. Годами. Первая балерина страны оставалась дома, пока труппа летела покорять мир.
За ней следили. Ее письма читали. Вокруг нее, как она потом рассказывала в своей знаменитой книге, крутились люди, которые доносили куда следует.
Представьте себе это унижение. Ты лучшая — и тебе каждый раз объясняют, что ты не заслуживаешь доверия. Не за поступки. За отца, которого убили, когда тебе было двенадцать.
Она добилась своего упрямством и прямотой: писала, требовала, доказывала. В 1959 году её наконец выпустили на гастроли в Америку — и мир увидел то, о чём прежде только слышал.
Дальше были десятилетия мировой славы. «Кармен-сюита», поставленная для неё, — спектакль, который поначалу приняли в штыки, слишком он был дерзким, слишком чувственным для тогдашней сцены. Она его отстояла — и он стал её визитной карточкой.
Для неё писали балеты. Ей рукоплескали все великие сцены мира. Её рисовали художники, ей посвящали стихи.
Шестьдесят лет у станка
Она танцевала до возраста, который в балете считается невозможным.
Балерины обычно заканчивают около сорока. Это жестокая профессия: тело изнашивается, как ни у кого.
Она танцевала «Умирающего лебедя» и в шестьдесят с лишним. В семьдесят выходила на сцену в специально созданных для нее номерах. Ее знаменитое выступление в честь собственного семидесятилетия увидел весь мир.
И до последних лет жизни — а прожила она восемьдесят девять — она занималась у станка. Каждый день. Поддерживала форму, держала осанку, держала себя в руках.
Рядом с ней больше полувека был один человек — композитор Родион Щедрин. Они поженились в 1958 году и прожили вместе пятьдесят семь лет, до ее последнего дня. Он писал для нее балеты. Она танцевала под его музыку. Это был союз, о котором оба говорили как о главной удаче своей жизни.
Она ушла в 2015 году в Мюнхене — от сердечного приступа.
Свернутый текст
