— Когда и с чего начались протесты? Что происходит сейчас в Гонконге?

— Я там был весной и летом, последний раз в августе. Все это время около горадминистрации было около 20 человек. Они стояли с плакатами, никто их не трогал. Рядом спокойно стояла полиция. И, в общем-то, ничего не происходило. Я делал фотографии, просто проходя мимо, хотя в городе присутствовало уже некоторое количество рекламных материалов протеста. На переходах были наклеены стикеры "Поддержи Оккупай" и т. п. То есть, протест уже длится много месяцев, но он такой был — вялотекущий, законсервированный. Ничего не двигалось. Все находилось на месте. Вяло стояли протестующие и пачка корреспондентов. Иногда поднимали лозунги, когда их корреспонденты просили, они синхронно что-то кричали для короткой теленарезки. И дальше ничего не менялось. Эскалация началась только совсем недавно, в сентябре.

— Даже причина протеста какая-то надуманная — выборы 17-го года. Ведь это еще очень далеко. Почему такая многотысячная демонстрация? Неужели именно это — причина такого протеста? Или подтекст событий какой-то другой?

— Да. Действительно, весной или осенью 14-го года начинать активные движения на тему выборов 17-го — это как-то не очень смотрится. Тем более, студенты заранее, за три года, какие-то движения начинать никогда не планируют. Это для них слишком большой горизонт планирования. Поэтому, конечно же, заявленная причина — номинальная абсолютно.

И говорить, что исключительно студенты вышли по этому поводу — тоже неправда. В первый день для картинки нагонялось большое число народа, не относящиеся к студентам. Я видел в районе Централа, вокруг администрации, присутствовали абсолютно все для создания массовости. Отдельно экологи стояли. Была секта Фалуньгун, которая в Китае официально запрещена. В Гонконге она не запрещена. Это, можно сказать, как в России "Белое братство", — достаточно узконаправленная секта. В самом начале было некоторое количество достаточно взрослых людей, в основном сотрудников британских фирм. Здесь по местности ходит информация о том, что на работе их настоятельно попросили поприсутствовать на мероприятии. То есть, это фактическая калька с той же самой Болотной. Там тоже люди приходили и говорили, что вот — у нас шеф это поддерживает, он по электронной почте написал, что все хорошие люди должны пойти, но сам не пошел, потому что не хочет светиться. Картинка здесь очень похожая.

Студенческое большинство вначале не было большинством. Сейчас, да, остались, в общем-то, только студенты. При том их осталась малая часть. В студенческой организации Гонконга, которая вроде как этим всем занималась, к понедельнику произошел раскол, потому что надо выходить на учебу и совершенно не понятно, что делать дальше. Не все же могут себе позволить сидеть на дороге месяцами. Поэтому остались идеологические, а большая часть откололась. И сейчас народа относительно мало, примерно сотня.

— А как себя ведет полиция?

— Полиция себя ведет очень спокойно. Сколько не смотрел, полиция просто стоит рядом и наблюдает. Вот даже в самых горячих точках, это Централ, сама горадминистрация, — там полиция стоит, облокотившись на баррикады, притом некоторые моменты наблюдаются вполне забавные. Допустим, есть пункт медицинской помощи у протестующих. Это такая палатка с красными крестами. Полицейские сами туда носят в больших пластиковых коробках медсредства, они для этого аккуратно раздвигают баррикады изнутри, проходят, кладут их и возвращаются и за собой баррикады сдвигают.

То есть, стороны абсолютно к друг другу как-то спокойно относятся. Более того, когда надо кому-то проехать к административному зданию — то же самое. Машину пропускают спокойно, баррикады аккуратно задвигают за собой. При этом все протестующие сидят в трех метрах и ничего не делают.

— Это такой способ азиатского протеста или умная политика правительства, которое не торопится разгонять демонстрантов?

— Ну, в общем-то, азиатский протест обычно пожестче. Если бы здесь действительно была необходимость что-то эскалировать, я думаю, что было бы гораздо все напряженнее. Поскольку можно увидеть: когда идет эскалация, то жертвы и разрушения бывают практически сразу же. Здесь же абсолютно спокойно. Это протест мобильников. На шоссе сидят люди на расстоянии метров пяти друг от друга — и все уткнулись в мобильные телефоны. И ничего не происходит. Тишина абсолютная.

— То есть, они посидят немножко и разойдутся? Как вы считаете, почему не было развития, как на Майдане?

— Развития нет, поскольку внешние силы очень ограничены. На Майдан можно было привезти автобусы с жителями из других регионов. На Майдан можно было прийти анонимным снайперам. И уйти анонимным снайпером. И как бы их и не было. И не принято об этом говорить и расследовать. Там были явно какие-то внешние участники, про которых все стороны как-то быстро постарались забыть.

В Китае же это нереально. Протащить сюда, в Гонконг, допустим, анонимных снайперов не получится никак. Здесь просто очень жесткая политика Китая в этом отношении. Когда Гонконг пришел от Британии, Китай потратил где-то пару лет на зачистку его от мафии. Ведь, действительно, все эти фильмы о Гонконге 70-х годов реально показывали, что было при британцах. Это действительно был громадный богатый портовой город, но со всеми характерными приключениями, с очень сильной мафией, с очень сильными структурами. В Гонконге триада была, как у нас братки в 90-х. Китай практически всех их убрал.

Здесь был один единственный прецедент — попытка пронести арматуру вместо зонтиков. Полиция немедленно, сразу же забрала всех, кто вообще рядом находился. Несмотря ни на какие крики и прочее, сразу же их отправили в КПЗ. Мгновенно. То есть, полиция четко единственную попытку эскалации выкусила.

И из других регионов привезти никого не получится. Неоткуда. Китай континентальный — отдельно. А это — остров Гонконг. И нет таких недовольных в Китае. Все в Китае видят достаточно бурный рост экономики за последние годы, изменение позиции страны на международной арене.

У гонконгцев остался, конечно, свой пафос, что "мы — отдельные, специальные". Это поддерживается. Они сидели в таком своем аквариуме и наслаждались свой избранностью, что мы богатые, а весь остальной Китай нищий. Но Китай развивался, и неожиданно выяснилось, что в Китае куча миллиардеров. Они могут приехать и скупить все, что им понравится, в магазине. Гонконг оказался просто крупным китайским городом. И естественно, это встречает некоторое отторжение.

И естественно, осталось очень много британского влияния. Те же самые профессора, которых, например, CNN цитирует в оценках. Это все сплошь британские университеты, системы грантов на развитие демократии. То есть, абсолютно наша схема. Профессор объясняет, что надо всем нормальным людям встать с лекции и пойти помитинговать, потому что он раз в год 80 тысяч фунтов стерлингов получает за то, что развивает демократию в Гонконге.

— Это вроде украинского лозунга: "Мы — Европа", "Це — Європа"?

— Да-да. Здесь опять-таки ориентация, что мы — более Запад, чем Китай. По баррикадам ходит мужчина в майке "USA" скандирует: "USA", — и остальные тоже начинают скандировать и хлопать. Телевидение снимает. Это часть мероприятия. Они пишут строго на английском, они стараются все делать на английском, стараются не писать иероглифами. Они подчеркивают, что с ними именно Запад, а вот Китай и остальные должны быть отдельно, что мы не часть того Китая. Здесь, в этой колонии, ведь никогда никакой демократии не было. У британцев демократия достаточно простая — назначаемый из Лондона генерал-губернатор, который местное население за людей особенно не считал.

— Какой можно сделать вывод? Какая сейчас ситуация в протестном движении?

— Ситуация в том, что старшие никто его не поддерживают. Старшие хорошо помнят времена британцев и их далеко не идеализируют. Они прекрасно помнят, что не было никаких прав, фактически полурабское отношение, реально британцы относились к ним, как к недолюдям. Поэтому люди от сорока где-то лет очень четко говорят, что все, что вы сейчас сделаете, — это уменьшите экономический потенциал Гонконга и ничего не добьетесь. Никто не пойдет на уступки. Тем более, китайский менталитет. Прекрасно понятно, что Пекин со своей многотысячелетней историей преемственности власти не может с 17-летними студентами вступать в серьезные переговоры.

— Там 17-летние студенты возглавляют это действие?

— Да, номинально они. Там ситуация сложная. С одной стороны, лидера нет. С другой стороны, есть лидер студенческого профсоюза, первокурсник. Еще есть профессор с грантами, который его курирует. Как только начинаются какие-то более серьезные отношения, выяснения, они все немедленно сходят со сцены. И выходит какой-то просто абстрактный активист.

Это тоже интересная специфика гонконгского протеста — ротация ключевых фигур. То есть, сегодня все рассказывают про этого студента. На CNN пишут его биографию, изучают нового лидера. А завтра он не делает ни одного заявления, ничего не происходит, он никуда не выходит. Просто его нет, он пропал. И все. Потом начинается: у нас нет центрального лидера. И буквально через два часа говорится: "Протестующие в районе Монгкок, срочно все перемещайтесь в район адмиралтейства". Это вам централизованно типа команда.

Происходят странные вещи. Хотя все общие черты фарса очень узнаваемы. В первый же день протеста весь город обклеивается новыми стикерами про символику протеста. То есть символ вроде бы стихийного протеста не рождался, а уже был подготовлен заранее. Те же самые зонтики. Немедленно у всех появились желтые ленты. Все мгновенно — под ключ уже все готово.

Притом по части финансирования — вопрос сложный. Кто их всех кормит, поит, заряжает мобильники?… Когда что-то начинают кричать, обязательно рядом есть координатор. Это обычно либо достаточно пожилой мужчина лет от пятидесяти пяти, или женщина достаточно бойкая. По рациям они связываются и начинают кричать, подхватывает толпа. По рациям же получают команды: например, надо перемещаться. Сразу же очень зычно кричат это, и толпа студентов начинает перемещаться в нужном направлении. Вот такая ситуация.

— Наверняка это очередной американский проект. Не делают ли США глупость, борясь сразу на два глобальных фронта — против России и Китая?

— Я думаю, что это вынужденная мера. Это единственно возможный ответ США на уменьшение своей роли в мире. Темпы роста ВВП Китая серьезные. Собственная промышленность, собственная ресурсная база делают его практически независимым. Механизмы сдерживания Китая не выстрелили, блокада не вышла. Китай растет достаточно быстро. А вторая роль Штаты не устраивает.

И мы будем видеть, скорее всего, возникновение очагов по всем слабым местам. Гонконг — пока что проба пера такая. Ну, больно она никакая получилась. Вероятно, теперь будут баламутить Синьцзян-Уйгурский автономный район.

— Может быть, по линии ИГИЛ, исламских радикалов?..

— Там больше есть возможностей, конечно. Там же можно перейти через общую границу боевикам. Там население уже другое. В Гонконге все-таки трудно объяснить гонконгцам, что китайцы никогда нам не будут братьями. А в Синьцзян-Уйгурском регионе очень много этнически других людей. Там много казахов, там Афганистан рядом. Там можно раскачать, но там Китай себя еще жестче ведет. Это все-таки не Гонконг, не спецтерритория, у которой с 97-го года по соглашению с Британией на 50 лет заморожены серьезные изменения в законодательстве. Китай еще не полностью Гонконг вернул. На 50 лет Гонконг в переходном периоде. Он китайский, но часть законов Китай не может менять.

А остальные территории, где можно поджечь Китай: Синьцзян, Тибет, — там все-таки основная территория. Там Китай уже меры выработал. В том же Синьцзян-Уйгурском регионе достаточно жестко работают антитеррористически, и поджечь там будет трудно.

Для США вообще немыслимо возникновение каких-то иных центров силы. США понимают только формат совещательного органа при США. Та же большая семерка — это США и прочие страны. Как только среди прочих стран начинает какое-то укрупнение происходить, его немедленно надо раздробить. Отличный формат — одна большая империя и очень много каких-то маленьких постоянно друг с другом в сложных отношениях находящихся стран. Этим легко управлять, недорого влиять на все механизмы, для Штатов это выгодно.

Как только возникают центры силы региональные: у России мощности возрастают и зависимость снижается, у Китая тоже все выросло, - то США не понятно, что с этим делать, для них это опасно. Поэтому будут приниматься различные меры. Абсолютно разные и жесткие. Потому что у США ставки высоки: пан или пропал.

В общем, можно сделать такой вывод, что будут продолжаться пробы. Но первый укус, конечно, послужил прививкой. Сейчас Китай, безусловно, мобилизируется и сделает выводы. Цветные революции не сказки, они могут очень быстро перейти в быль. Но сейчас Штаты все, что реально сделали, — это Китай с Россией ближе подтолкнули друг к другу.

Беседовала Любовь Люлько

— Подъезжаем к блокпосту, а там весело. Друг по другу стреляют. Начинает и к нам прилетать. Мы отъезжаем, а оно вслед за нами летит, — бодро, как о небольшом происшествии, рассказывают ребята.
Наш фотокор пытается найти удачный ракурс, делает пару шагов от автобуса, заходит в поле. Увидев это, Наталья меняется в лице:
— Выйди из зеленки немедленно! Тут блокпост стоял, кто его знает, что после него осталось.
— Я тут недавно вышел по нужде у блокпоста, — подхватывает тему Ярослав, — мне боец говорит: «В ту сторону можешь на метр зайти, а в эту вообще не заходи». Я говорю: «Спасибо, понял. Остановлюсь в другом месте».
В автобусе сидят с десяток пассажиров. Большая часть вышла сразу за линией фронта, остались лишь те, кому нужно добраться до Харькова и дальше.
Наталья внимательно осматривает пассажиров, подходит к парам с грудными детьми: «Вам есть куда ехать?» И после короткой беседы мягко, но настойчиво подталкивает одну семью к выходу:
— Лучше вам у монахов в Святогорской лавре поселиться. Вдруг вы не найдете знакомых своих знакомых? А так у вас и ребенка точно будет крыша над головой.
Славянское сердце
Сейчас в Святогорске живут примерно 5–6 тысяч переселенцев. Из Макеевки, Горловки и других городов Донбасса. Около 500 человек приютили монахи Святогорской лавры. Остальные обжили турбазы, пансионаты и пионерлагеря, которые бесплатно предоставили беженцам местные власти.
Летнее кафе «Пирамида». До войны жители Святогорска приходили сюда только для того, чтобы отдохнуть. А теперь здесь расположена «точка спасения». Именно так называют свое кафе миссионеры из организации «Славянское сердце». В дни выдачи гуманитарки около заведения с раннего утра толпятся несколько десятков человек. Хотя выдавать еду, теплые вещи и медикаменты начнут только в полдень.
— Где лист со списком? Кто крайний?
— А детское питание дают? Что есть для малышей? — слышны вопросы из толпы.
Памперсы будут давать по нескольку штук в руки. Детское питание — по одной пачке. Но люди рады и этому.
— Сынок, а лекарства есть? — спрашивает у меня бабушка в мешковатом свитере с подвернутыми рукавами. — У меня же давление, я гипертоник. А обувь дают? Я в кедах тут стою, сапоги дома, в Горловке, остались…
На ее руке я замечаю написанные шариковой ручкой цифры — номер в очереди. Пенсионерка признается, что пришла занимать очередь в пять утра. Но здесь уже стояли люди.
— Хотела быть первой, а не вышло… — вздыхает бабушка.
Как все эти люди перенесут приближающуюся зиму, пока не ясно. Часть помещений не отапливается. А там, где есть котельные, возникла другая проблема — нет угля.
— Дети из-за холодов начинают болеть, а денег на лекарства нет, — сетуют мамы в толпе, которая становится все больше и больше.
— Пенсии уже три месяца не видели. Живем и питаемся в лавре, — говорят старушки.
С проблемой задержки пенсии переселенцы сталкиваются не только в Святогорске, но и в других городах Украины. Даже в столице люди по два-три месяца ждут, пока закончится бюрократическая волокита, связанная с переоформлением всех положенных документов. Стоит ли говорить о регионах. Так, в Святогорске ежедневно в пенсионный фонд приходит около 200 человек. И чиновники с таким потоком просто не справляются.
— Объясните нам, подопытным кроликам, что сегодня дают? — спрашивают у меня с горькой иронией вновь подошедшие.
Между тем стрелка часов приближается к полудню. Скоро «точка спасения» начнет работать, и уставшие ждать люди теряют терпение:
— Пора вам уже открываться! — кричит кто-то из беженцев.
— Всем всего хватит! Не переживайте! — пытается успокоить охранник кафе толпу. Но в ней уже бушуют нешуточные страсти. Вскоре между беженцами вспыхивает ссора.
— Да я никогда никуда без очереди не лезла!
— Научись сначала с людьми нормально разговаривать!
— Лахудра!
На скандалисток начинают шикать с разных сторон:
— Прекратите, и без вас тяжко.
Те, кому повезло пробиться в благотворительный секонд-хенд в первых рядах, уже не спешат. Люди придирчиво выбирают теплые куртки и свитера. Затем медленно идут к выходу — кто с одной вещью, кто с двумя внушительными пакетами.
— Вы не подумайте, что это все мне. У нас там родня. Мы им и продукты, и одежду пересылаем. Меня сестра за кило риса со слезами на глазах благодарит. У них же нет денег на самое необходимое, нет денег, чтобы выехать сюда, — словно оправдывается передо мной женщина. — Я из Горловки, жила там с мамой, с дочуркой. Муж уехал в РФ, алименты не платит, ему-то хорошо, а нам… Я пока получала на своей работе 3 тысячи, не жаловалась. Но сейчас работы нет. А мне на что дочь кормить и одевать? Где новую работу искать?
Гора одежды постепенно уменьшается. Одних беженцев сменяют другие. Сгорбленные старушки, мамы с грудными младенцами, младшеклассники с порозовевшими от насморка носами. Мужчин практически нет.
— Много ли среди переселенцев… как бы это сказать… — пытаюсь спросить у местных волонтеров.
— Халявщиков? — понимающе подсказывают девушки. — Есть и такие. Но сейчас не то время, чтобы «расфасовывать», чтобы разбираться, кто честный человек, а кто нет. Очень много людей действительно нуждаются в нашей помощи. И помощи от государства практически нет.
Нет времени на бизнес, семью и сон
После раздачи гуманитарки мы с Наташей и ее подругами — волонтерами из Харькова Леной и Людой — пьем чай. Разговор вертится вокруг помощи мирным жителям. Подруги то со смехом, то с горечью вспоминают, как помогали обездоленным.
— Помнишь, как мы в Славянск 5 июля приехали (в этот день в город вошла украинская армия. — «Репортер»)? На нас тогда, как на сумасшедших, смотрели. Но надо было хлеб отвезти, боялись, что он зачерствеет, — рассказывает Люда. — Едем — город пустой. Но пенсионеры никуда не делись, никуда не уехали. Раздали почти все и, помню, протягиваем бабушке нашу последнюю буханку. Хлеб на самом дне мешка лежал, он помят, продавлен. В мирное время мы и не подумали бы такое отдать, а тогда… Бабушка берет его и плачет, а мы стоим, смотрим не нее и сами рыдаем.
— Тогда старики дробили хлеб на порции: это на сегодня, это на завтра, это на послезавтра, — добавляет Наталья.
— А помнишь, как бабушка мешок с мукой тянула? Поднять его не может, тащит по асфальту. Мешок зацепился за камень, порвался, пенсионерка идет, а за ней белый след тянется, — продолжает Лена.
— По моим наблюдениям, чем беднее люди, тем добрее. Бабушки передают беженцам по 100, по 200 граммов крупы, муки. Видно, что больше не могут дать. Одна бабуля, ей лет 75 было, притащила сама мешок с кабачками, — вспоминают волонтеры.
— Столько людей нам помогало! Даже и не сосчитаешь!
— Почему не сосчитаешь? У меня в блокноте записаны контакты всех, кто мне гуманитарку приносит. Как захожу в лавру, пишу за здравие записочки, — признается Лена. — Я иногда приезжаю забрать вещи или продукты на своем «лексусе». Так мне до того неудобно, просто хочется сказать: «Это я не на ваши деньги машину купила!» Мы же обеспеченные люди…
— Были! — добавляет Наталья, и подруги заливаются звонким смехом.
— У нас сейчас нет времени ни на бизнес, ни на семью, ни на детей, ни на сон и отдых.
— Но мы не жалуемся.

Чемпионы добрых дел
Садимся в автобус и едем в сторону Харькова. Мы с Яриком устроились на свободных си-деньях, Гена — за рулем. Уже много позже я узнаю, что вез нас участник Олимпиады в Афинах, трехкратный чемпион мира, Европы, победитель многих международных соревнований. Пока же чемпион ведет автобус, а мы с Ярославом разговариваем о фронтовых дорогах.
— На одном блокпосту пацан из Нацгвардии спрашивает: «Чего ты небритый?» Я не сдержался: «Тебе какая разница? Ты думаешь, я с тобой целоваться буду?» — смеется Ярослав. — На самом деле мне просто некогда бриться. Или в дороге, или готовимся к поездке.
— Ярик у нас очень хороший, — наклоняется к нам бабушка-пассажирка, — всегда подойдет, развеселит, разрядит обстановку.
— А как по-другому? Надо же налаживать отношения с жителями соседнего государства. Они же теперь иностранцы, — шутит водитель.
Наша соседка Ольга Петровна едет через Харьков в Запорожье к родне. Это не первый ее рейс в красном «социальном» автобусе. Не так давно она вывезла пожилую маму, теперь вот ездила за теплыми вещами.
— Маме 86 лет, она одну войну уже перенесла. Она у меня каждый день спрашивает: «Когда мы поедем домой? Ну когда мы поедем домой?» Что мне ей ответить? — в глазах нашей собеседницы блестят слезы.
Женщина рассказывает, как в прошлый раз выезжали из зоны АТО по проселочной «партизанской» дороге. Вспоминает, как нещадно палило солнце. Как придорожная пыль стояла густой пеленой и скрипела на зубах. Как попали под обстрел и молились, чтобы доехать живыми.
— И вот сейчас мы проезжали блокпосты, и я смотрела на этих мальчиков, думала, что это же чьи-то сыновья. Их родители думали, что дети вырастут, будут за ними в старости присматривать, — наша попутчица вытирает слезу и продолжает: — Рядом со мной сидела женщина, которая сына потеряла. Он хотел выехать сюда на своей машине, а его миной накрыло. И всю дорогу мама вот таким слезами плакала, — Ольга Петровна вздыхает и отворачивается к окну.
В Чугуеве наш автобус останавливается у бывшей воскресной школы, где разместились несколько десятков беженцев. С чьей-то легкой руки это место называют «центром туризма».
Заходим в столовую, где нас кормят нехитрой снедью. А через время к нам присоединяется Андрей, один из лидеров этой группы волонтеров.
— Если бы я этим за деньги занимался, то давно стал бы миллионером. Я не шучу. За такие поездки некоторые водители берут 450–600 грн с человека. И еще по 100 грн за багаж. Вот считай: 40 мест по 500 грн — это 20 тысяч. Затраты на топливо — 4 тысячи. Неплохая прибыль получается? — хитро смотрит на меня Андрей. — За неделю можно 100 тысяч грн зарабатывать, а я уже пять месяцев этим занимаюсь. Но я бы себя за такие доходы возненавидел. Как можно людей за деньги спасать? Как можно на чужом горе наживаться?
— Иной раз пассажиры не верят, что мы бесплатно их везем: «Как это не надо деньги платить? Вы у нас за проезд в Харькове возьмете!» Чудные люди, — весело улыбается Ярослав. — Было такое, что кто-то в конце поездки кидал клич: «Давай поможем!» Давали кто сколько мог. Выходило гривен 200, собирали со всего автобуса.
— Я сперва отказывался деньги брать. Но у нас постоянно расходы. Много тратим на топливо. Еще нужны деньги на запчасти, на ремонт. Автобусам нашим, считай, по 20 лет, а ездим мы по военным дорогам, — рассказывает Андрей. — Их танки разбили гусеницами, то там, то там мелкие воронки. Едешь и думаешь: «Ой, не успел». В смысле не успел объехать.
Спрашиваю, как появилась команда «эвакуаторов», как стали волонтерами.
— Надо было не остаться в стороне, и я не остался. До этого у нас с другом была строительная фирма, но она уже полгода не работает. Не вижу смысла строить в это время, — признается Андрей. — Вот так и живу. Ты же видишь, сижу с беженцами, ем их еду. А семья моя живет с родителями. Мне показалось, что жена меня поняла, ну, может, не до конца, но поняла. Дочка так точно гордится своим папой.
— Я, наверное, за всю свою жизнь не сделал столько добрых дел, как за эти три месяца. Но подозреваю, что жена мне в один день скажет: «Надоели твои поездки, надоело, что тебя днями дома нет, волонтерь-ка отсюда!» — смеется Ярик. — Но бизнес пока стоит, а смысл дома без дела сидеть?
— Мы фартовые, — смеется Андрей. — Вот едешь по трассе и видишь расстрелянные автобусы у обочины. И все пытаются с себя вину снять: те на ополчение пальцем тычут, а те — на Нацгвардию. Но нашим пассажирам плевать, с какой стороны по ним стреляют.
Андрей оживляется и начинает рассказывать, как меняются пассажиры, когда рядом с автобусом разрываются мины. Он говорит, что обычно долгую дорогу сопровождают мелкие склоки, кому-то мешают сумки соседа, кому-то не нравится, что водители едут слишком быстро.
— Но только начинается обстрел — все затихают. Упали на пол и прикрылись сумками, которые только что всем мешали. Лежат тихо, только уши торчат: слушают, как близко снаряды ложатся, — рассказывают водители.
Кто как расстреливает
— В одном из городов Луганской области меня казаки расстрелять хотели, — признается Андрей. — При этом я так и не понял, что мы им плохого сделали. Ну представь обвинение: «Вы нам не от души продукты привозите», — Андрей делает глоток чая и продолжает: — А однажды два дня меня и напарника в РОВД продержали. Зато отоспался.
В тот раз на блокпосту силовики решили, что Андрей и его команда везут медикаменты для ДНР. Конфликт мог бы быть исчерпан сразу же после прочтения инструкций по применению лекарств (везли по большей части препараты для сердечников, а много ли инфарктников бегает на передовой с автоматом?). Но волонтеров проверяли два дня. Потом, правда, отпустили и даже вернули груз. Но далеко не весь.
— Казаки намного быстрее разобрались с нами. Ты что, не знаешь, какой у них допрос? Передернул затвор и выстрелил над ухом. Быстро и эффективно. Сразу возникает желание говорить правду и только правду, — признается Андрей. — Сначала от работы было внутреннее удовлетворение. Но когда и те, и другие хотели расстрелять, куда-то это удовлетворение делось. И по ту, и по эту сторону фронта дятлов хватает. Но есть и нормальные парни и там, и там. И есть очень много мирных людей, которым жизненно нужна наша помощь.
По словам волонтеров, фраза: «Ребята, не бросайте нас» — служит для них главным стимулом продолжать работать.
— Очень мало людей занимаются тем же, что и мы. Кто-то иногда соберется с духом и — «заскочили-выскочили». Очень тяжело туда ездить постоянно, — говорит Андрей. — Первое время у меня так было: один день поездка и три дня депрессии. Вот представь, стоят перед тобой беременная женщина и бабушка, которая еле дышит. И двоих ты взять не можешь, надо кому-то отказать. Брали тех, кто убедительнее просил, остальным обещали, что завтра приедем. И приезжали! Понимаешь, там ведь людям жрать нечего! Приехали в один поселок, так люди рассказали, что уже всех кошек съели. Мы когда выгружались, разбили банку с вареньем — и местные с земли его ели… Там обстановка как в сериале «Ходячие мертвецы». Очень мрачно. Еще и подбитая техника у главной площади. Дескать, смотрите, как украинцы украинцев расстреляли.
Мой собеседник рассказывает о разбитых водопроводах. О том, как горожане бутылями из бассейнов набирали дождевую воду. Об отсутствии электричества и мобильной связи.
— За новые стартовые пакеты там сдирали по 900 грн, а мы бесплатно раздавали их, — говорит Андрей. — И с медикаментами там беда. Я уверен, что очень многие умирают из-за их отсутствия. Вот у нас есть оттуда заказ, но мы его точно не сможем выполнить, нужны рецепты. И кто-то умрет, не дождавшись нашего автобуса.
Андрей говорит это без пафоса, не пытаясь казаться героем. Ровным, спокойным голосом, в котором, несмотря на тяжесть темы, нет-нет да и проскользнет веселая нотка.
— Знаешь, я на все, что там вижу, как хирург смотрю, беспристрастно. Как врач, который просто делает то, что должен, и все. Иначе и ко мне волонтеры начнут приезжать… в психлечебницу, — заливается он заразительным смехом.
— А кто из пассажиров тебе больше всего запомнился?
— Забирали как-то старика, бывшего спортсмена-штангиста. Он уже с трудом ходил, мало что напоминало о его былой мощи. Но сила духа у него сохранилась и нисколько не ослабла. Он наотрез отказывался от нашей помощи, гордо и твердо говорил: «Я сам!» Вот настоящий человек!
Понимает ли Андрей, что он герой? Вряд ли. Думает ли о своем сходстве с персонажами Стругацких и Тарковского? Точно нет. Но первое, что приходит на ум, когда слушаешь его истории, это молитва-заклинание на пределе жизни: «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный».
Белые флаги не спасают
— Команды, которые бесплатно эвакуируют людей, можно пересчитать по пальцам одной руки. Государство этой темой, конечно, интересуется: ранее периодически были заявления о создании «гуманитарных коридоров», но они в итоге не срабатывали. По нашему мнению и мнению волонтеров, чиновники прилагают недостаточно усилий для того, чтобы вывезти своих граждан, украинцев, которые хотят жить в этой стране, — рассказывает Дарья Касьянова, руководитель направления «Эвакуация» Гуманитарного штаба при фонде Рината Ахметова.
По ее словам, большинство водителей, которые занимались поездками в зону АТО, уже прекратили ездить.
— Случалось, что жены приходили к автобусу, забирали у мужей ключи, — говорит Дарья. — Их можно понять. Было такое, что машины с беженцами приезжали в конечную точку не с одним и не с двумя пулевыми отверстиями. Выглядели как решето. Мотивацию «стрелков» мы не анализировали, но и одна, и другая сторона воспринимали отъезд мирных жителей болезненно. Ни белые флаги, ни таблички «Дети» не спасают от обстрелов, а лишь привлекают внимание.
Иногда водители возвращались избитые, а их пассажиров заставляли рыть окопы. И дорога, которая в мирное время занимала чуть больше часа, растягивалась на 15 часов.
— Был случай, когда мы вывозили людей из зоны АТО через Россию. Пришлось сделать большой крюк и заехать в Украину уже в Черниговской области, — продолжает Касьянова. — Бывало и такое, что люди по 15 часов пешком шли к автобусам. Да чего только в дороге не происходило. Лежачего дедушку везли на пожарной машине. У одной женщины в дороге начались преждевременные роды. Водитель успел домчать до роддома, но на следующий же день маму и ее малыша надо было опять эвакуировать — больница была обесточена.
Дарья говорит, что многие до сих пор не хотят выезжать из зоны АТО, боятся мародеров.
— Одна бабушка поставила нам условие: «Или вывозите меня с моим диваном, или с моей коровой». Естественно, ни то, ни другое никто выполнить не в силах. Но можно понять таких людей, в стрессе привязанность обостряется, — объясняет Касьянова. — И я хотела бы попросить всех не тянуть с отъездом из горячих точек. Не стоит ждать, это только увеличивает риск попасть в беду.